15.01.2015

Алексей Цветков Канарейка в шахте

Даже в самых деспотических государствах, где единственным нерушимым законом является произвол власти, конституции зачастую рисуют идеальную картину, не имеющую никакого отношения к реальности: примеры у нас всегда под рукой. Существует ли способ замера гражданских свобод, независимый от юридического краснобайства и в то же время достаточно простой, не требующий изнурительной статистики? Могу предложить свой. Если в ваших отечественных СМИ вы не находите никаких публикаций, которые тот или иной читатель (ни в коем случае не только вы) не нашел бы оскорбительными для своих сакральных чувств, это серьезный повод для революции или эмиграции.

Все, конечно, зависит от порога чувствительности, и в редакции журнала Charlie Hebdo это хорошо понимали: его сотрудники явно ставили перед собой задачу прошибить любую оборону. Здесь сразу напрашивается множество метафор: к той, которую я вынес в заголовок, я еще вернусь, но редакционную коллегию Charlie можно также сравнить с отрядом саперов, движущимся по минному полю, где опасность неразрывно связана с функцией. Юмор типичных для журнала карикатур, с которыми многие из нас впервые ознакомились лишь после трагедии 7 января, — агрессивный и трансгрессивный, не слишком высокого пошиба, на пару делений выше скатологии. Но даже если бы у меня были сакральные чувства, шанса быть задетыми у них не было просто потому, что это, мягко говоря, не мой круг чтения и даже не его окрестности.

Charlie видел свою задачу в подрыве культурно-религиозных табу, в экстремальной проповеди французского секуляризма, восходящего к заветам революции 1793 года. 

Хотя журнал и упрекали в том, что исламу на его страницах доставалось больше положенной квоты, в действительности доставалось всем — но антиисламские карикатуры предсказуемо приковывали к себе повышенное внимание именно в связи с пониженным порогом чувствительности, по крайней мере у некоторых, к такого рода шуткам. Хватало и выпадов в адрес Ватикана, но над католицизмом сегодня не измывается только неисправимо ленивый, остроты этого рода на Западе занимают примерно ту же нишу, что и еврейские анекдоты в русскоязычном пространстве. Что касается иудаизма, то здесь действуют табу, связанные с Холокостом, но стоит упомянуть, что в 2009 году журналу пришлось отказаться от услуг карикатуриста Мориса Сине, обвиненного в антисемитизме. Я в любом случае не имею намерения оценивать здесь, насколько строго соблюдалось равновесие в нанесении ударов по болевым точкам, поскольку на мою аргументацию это не влияет.

Болевые точки в данном случае — это наши стереотипы, через призму которых мы воспринимаем ту или иную культуру в зависимости от нашей собственной. Религия — неотъемлемая часть каждой культуры и вне ее не существует, исключений нет. Изучать ее строго по священным книгам — занятие совершенно бессмысленное: поди откопай в Новом Завете причины ненависти евангелических фундаменталистов к католицизму, а речь, тем не менее, по крайней мере для внешнего наблюдателя, идет все о том же христианстве. И в этом смысле французский журнал был зеркалом наших предрассудков. Нет смысла искать в нем богословских тонкостей ислама, его типичные атрибуты на этих страницах — тюрбаны и афганские шапки, автоматы и бомбы, пояса шахидов. Ни слова о великой цивилизационной роли, скажем, первого калифата, без которого в Европе, по мнению ряда авторитетных историков, не было бы Возрождения и всех его положительных последствий. И это с моей стороны не критика и не поношение над свежими могилами: у сапера профессия специфическая. 

В любом случае, атакуя табу, журнал атаковал и наши стереотипы — тут уж все зависит от глубины нашей рефлексии.

В свете этих стереотипов реакция на парижскую трагедию, если ограничиться ее российским пространством, была типично шизофренической. С одной стороны — это дежурное возмущение исламским экстремизмом и отправка одиозного Лаврова на парижский марш солидарности с журналистами, на чьих коллег в России уже много лет открыт охотничий сезон. Россияне имеют больше оснований ожидать рекордного урожая кокосов на вологодских нивах или высадки десанта с Андромеды, чем открытия у себя периодического издания, хотя бы отдаленно напоминающего Charlie Hebdo. С другой — возмущение посягательством щелкоперов на сакральные скрепы, аналогичные тем, какие пытаюся втемяшить в отечественные мозги идеологические инстанции: всем этим Херсонесам, поясам богородицы и велесовым книгам. Одно мракобесие протягивает руку другому. И увы, эта реакция не ограничена сферами, близкими к престолу.

Тут непонятно не только как должны вести себя журналисты в свободном обществе, но и что следует предпринять мусульманам ради ломки стереотипа. Сегодня они неизменно воспринимаются как угроза, темная масса, захлестнувшая наши благословенные эмпиреи. В одном из последних номеров газеты Le Monde Оливье Руа, один из ведущих европейских специалистов по исламу, пытается объяснить, что эта масса — фикция в испуганном сознании ксенофобов, неоправданное обобщение по ложному признаку, расползающееся с правого фланга политического спектра все ближе к центру и даже дальше. Террористы — ничтожно малочисленная группа на фоне почти двух миллиардов верующих во всем мире, которые занимаются тем же, что и христиане, то есть пытаются обеспечить себе сносную жизнь и не интересуются «политикой».

Более того, пресловутый исламский фундаментализм — тоже в значительной мере фантом. Убийцы французских карикатуристов — мелкие рецидивисты, которые раньше интересовались, в основном, алкоголем и женщинами. Еще лучше вспомнить убийц британского солдата в Лондоне в 2013 году, которые изучали религию по книжке «Ислам для чайников»: вот уж точно фундаментализм. Как отмечает Руа, большинство нынешних радикалов черпают свою дозу пропаганды не в проповедях местных имамов, а на экстремистских сайтах, ведающих заготовками пушечного мяса для ISIS. Проблема во многом реальна, но социальные мотивы в ней отчетливо доминируют над религиозными.

От мусульман неизменно требуют отречения и оправдания, но поскольку в мире ислама нет верховного авторитета, все многочисленные реальные отречения («не от моего имени») и даже фетвы авторитетных шейхов, осуждающие террор, ускользают от внимания творящих суд. Зато кровожадные призывы экстремистов неизменно попадают в заголовки. Полицейский-мусульманин, погибший, защищая право журналистов на кощунство, или сотрудник супермаркета, с риском для жизни прячущий евреев в холодильной камере, — плохой материал для обобщения, стереотипы всегда выстраиваются на отрицательных атрибутах, независимо от их соответствия реальности.

Желающие могут понять принцип действия стереотипа, прибегнув к зеркалу. Россияне, еще сравнительно недавно запертые в собственных границах, теперь разъезжают по мировым курортам всех ценовых категорий, и у них сложилась там известная репутация. Хотите ли вы, чтобы вас везде встречали по этой репутации? Хамство, конечно, еще не убийство, но тогда добро пожаловать в Донецк или Луганск.

Говорят, что до недавнего времени шахтеры, заступая на смену, брали с собой канарейку в клетке в качестве меры предосторожности, потому что она гораздо быстрее реагирует на повышенную концентрацию окиси углерода. То есть понятно, как она реагирует. Charlie Ebdo был как раз такой канарейкой, и, на мой взгляд, правы не те, кто полагает, что журнал с таким заведомо оскорбительным контентом не следовало разрешать вообще, а те, кто призывает к его сохранению, — хотя читать его чаще я не стану. 

Свобода слова — переменная, принимающая лишь два значения, единица и ноль, и если государство пытается ввести дроби и устанавливает для нас пределы опасности, то где гарантия, что завтра оно эти пределы не сузит?

И не начнет ли оно с Данте, поместившего Мухаммеда в восьмой круг ада, да еще с выпущенными внутренностями? В этом смысле Франция не идеал: насмехаться над пророком позволено, но есть и запрещенные мысли — например, сомнение в реальности Холокоста, а с некоторых пор и в геноциде армян в Турции. Впрочем, как замечает газета Frankfurter Allgemeine Zeitung, в США, претендующих на статус самой свободной из стран западного мира, журнал, подобный Charlie Hebdo, выходить бы не мог. Тут, конечно, можно возразить, что он всего лишь не мог бы быть коммерческим, поскольку даже публикации откровенно расистского толка, обслуживающие экстремистские организации, выходят беспрепятственно, хотя доходов своим издателям не приносят. И можно ответить по модели «на себя посмотрите»: в Германии вряд ли мог бы выйти на телеэкраны сериал, сравнимый по беспардонности с американским «Саут-Парк» (нет, не «Южный», названия городов не переводятся). Но зато в ряде штатов до сих пор существуют законы, явно антиконституционные, запрещающие атеистам занимать выборные должности, и даже в отсутствие такие законов на федеральном уровне атеисту бессмысленно добиваться избрания на высшие должности в государстве.

Недостаток убедительных фактов не позволяет мне судить, в какой степени нынешний исламский террор угрожает устоям либеральной цивилизации, но гораздо проще оценить степень угрозы, которую представляет сама борьба, в ходе которой мы привыкаем воспринимать культурные группы как монолиты, а ответственность, лежащую на их представителях, как коллективную. Принцип коллективной ответственности полярно противоположен идеям о неотъемлемом достоинстве и суверенитете личности: он рассматривает эту личность как социальную единицу, которая может быть лишь желательной или нежелательной. Этот принцип лежит в основе любой разновидности фашизма и нацизма, как правой, так и левой, его широко применяли и Сталин, и Гитлер. Смешно говорить о возможности военной победы террористов над цивилизацией, но если им удастся навязать нам этот принцип, а признаки такой удачи налицо, — другой победы им не надо. И о справедливости в таком противостоянии рассуждать бессмысленно — можно говорить только об одном море крови в ответ на другое, об их груде трупов в ответ на нашу.