12.01.2016

Дмитрий Бутрин Непобеди­мая и леген­дарная

Российская коррупция — территория больших легенд, если не национального мифа. Описывают ее обычно как явление всеобщее, непредставимое по своим истинным масштабам, выгодное лишь небольшой кучке лиц, находящихся у власти, и потому непобедимое. Но чтобы с коррупцией бороться, надо создавать описания более реалистичные. Для начала понять, что коррупция в России в денежном выражении существенно меньше, чем можно предположить, но охватывает много большее число выгодоприобретателей, чем принято признавать.

Россия «поражена тотальной коррупцией»: именно такое восприятие фиксируют достаточно достоверно индексы Transparency International. В то же время исследования серии BEEPS Европейского банка реконструкции и развития демонстрируют, что в опросах даже в наиболее коррумпированных секторах экономики страны сведения об уплате взяток или участии в коррупционных схемах дают почти всегда менее половины опрошенных, достаточно часто это 15–25%. «Тотальность» коррупции, видимо, должна была бы предполагать иной характер.

Наконец, серия исследований о коррупции в России Всемирного банка совместно со специалистами TI, ООН и ЕБРР (последний отчет вышел в 2013 г., ранее предоставлялись данные за 2002, 2005 и 2008 гг.) позволяют судить, что сама по себе ставка «коррупционного налога» в российской экономике не слишком велика. Она составляла, согласно этим расчетам, порядка 1,4% ВВП в 2002 г., 1,1% в 2005 г., 1,7% ВВП в 2008 г. и рекордно низкие 0,9% в 2011 г. Данные опираются на ту же программу BEEPS и рассчитаны в основном по госзакупкам. В 2013 г. свои оценки, позволяющие скорректировать объемы коррупции, приводило Контрольное управление президента РФ. Отталкиваясь от них, «Ъ» посчитал в феврале 2013 года, что объем полной ставки «коррупционного налога» в России можно было оценить в 2,9% ВВП по состоянию на 2011 г.

С одной стороны, 3% ВВП — относительно небольшая сумма. В масштабах экономики России она сравнима с потерями, связанными с низкой энергоэффективностью, и ощутимо ниже, чем потери от предположительно некоррупционных, но явно неэффективных регуляторных решений правительства и президента. Кроме того, 3% ВВП — это не изъятая из экономики сумма, а по большей части перераспределенная. Большая часть изъятых коррупционерами объемов продаж российских компаний инвестируется в экономику России или расходуется в экономике России на частное потребление домохозяйств, вовлеченных в коррупцию. (Хотя эти же средства служат важной составляющей оттока капитала из России в последние 10 лет.)

С другой стороны, значимая часть проблемы именно в этом. Напомним, в основе текущей модели коррупционных сетей находится феномен, который методиками Всемирного банка хоть и идентифицируется, но в цифрах практически не описывается — его можно, сближая терминологию, именовать «захватом государства сверху», это создание властными структурами в России собственных групп компаний и реализация бизнес-проектов внутри самой власти. Оценки ВБ объема ВВП, произведенного «с участием» коррупционных сделок, подозрительно высоки уже для 2008 г. — порядка 48% ВВП, на практике с учетом нерыночных секторов это означает, что в коррупционные отношения в России вовлечена большая часть экономики. Во всяком случае это вполне соответствует описанию коррупции в России как «тотальной».

Однако «тотальная» коррупция, которая довольствуется столь небольшим оборотным налогом, выглядит подозрительно. Мало того — неустойчиво: при таком соотношении коррумпированная часть экономики за счет явного преимущества в налогообложении ликвидирует и вытеснит некоррумпированную часть в течение года-двух. У нас, к сожалению, нет оценок ВБ за 2012–2015 гг., но мы не ожидаем, что в будущем отчете текущий охват коррупционных сетей в экономике будет оцениваться в 80–90% при снижающейся ставке «коррупционного налога». Скорее всего, речь будет идти о тех же 50% транзакций в экономике, так или иначе связанных с коррупцией, и о 3–3,5% ВВП оборотного «коррупционного налога».