Все или почти все аргументы сторонников и противников государственного регулирования экономической жизни могут быть предметом содержательного обсуждения и в итоге им и становятся. Однако логика почти бесполезна там, где речь идет об эстетике, о восприятии реальности как «красивой». В какой именно точке сойдутся или не сойдутся участники обсуждения, не столь важно, если подавляющее большинство вступает в него с заранее существующими представлениями о красоте обсуждаемого. Толерантность — необходимое, но недостаточное условие для обсуждения свободы и госрегулирования: можно убедить оппонента в приемлемости самостоятельного выбора ценностей другим человеком, но эстетическая составляющая этого выбора не исчезнет. Механизм формирования представлений о прекрасном изучается человечеством не одно тысячелетие, но у обычного человека этих тысячелетий в распоряжении нет. О вкусах не спорят — по крайней мере, о «текущем» определении «прекрасного» и «отвратительного».
Гранитные набережные рек в столицах, равные возможности для получения образования, национальная валюта как единственное узаконенное средство платежа, сертифицированные государством медицинские услуги, стройные колонны в новой, с иголочки, форме — блажен тот, кого это не приводит в восторг, кто не скажет об этом рукотворном порядке, симметрии и благолепии: «Красота!», — им много проще. Тем не менее, у большинства людей одного воспитания и одной возрастной группы эстетические воззрения достаточно близки. Окружающий нас мир — красив, и часть его красоты — это красота, в основании которой лежит то, что красивым не признает ни один человек в здравом уме. Но, как правило, это основание признается приемлемым — именно из-за того, что из него последовало, что осталось от истории не только в назидание потомкам, но и для того, чтобы всякий мог сказать: да, в этом есть стиль, «большой стиль».
Наверное, здание Московского университета могло иметь другую историю своего строительства.
Тем не менее, оно было построено именно так, как было построено — и, увы, оно красиво, так же, как красивы мириады феноменов окружающего нас мира, созданные насилием или даже являющиеся сами по себе незаконным и ненужным насилием. Можно апеллировать к разуму, от которого сложно спрятать размер хлебной пайки, предназначавшейся заключенному на послевоенной стройке сталинских «высоток». Ощущению прекрасного это не помеха: эстетика — итог работы многих поколений, и стремление перестроить себя, заставив воспринимать «текущее» красивое как отвратительное, всегда вызывает ощущение неловкости перед тем, кто этим занят. Попытка Айн Рэнд переписать понимание прекрасного вызывает уважение именно своей полной безнадежностью и обреченностью — эта литература убедительна в антиутопии, но беспомощна в утопии. Несвобода человека от общества и истории этого общества, вероятно, в значительной степени — несвобода эстетического. Убедить себя в том, что люди, обязующиеся никогда в своей жизни не оказывать ближнему своему бесплатной услуги, поступают правильно и честно — возможно, мало того, иначе и не бывает. Но для того, чтобы человек, воспитанный в культуре XX века, считал концепцию «разумного эгоизма» эстетичной — нужна или счастливая случайность, или многолетняя работа над собой, или, что, увы, наиболее типично, некоторый кажущийся лишь на первый взгляд безобидным сорт самообмана. Я не склонен соглашаться с сонмом поэтов и художников, провозглашавших прекрасное тоталитарным вопреки тому, что их собственное творчество не терпело ограничений. Тем не менее, как правило, не разделять их отвращение к людям, вопреки своему опыту и воспитанию отрицающим порядок и симметрию, я не в силах. А видеть красоту в хаосе — увы, это не так просто, как кажется на словах. Именно поэтому сторонники свободы часто и с видимым облегчением устремляются к кажущимся альтернативам — почитанию «исконной красоты» природы в оппозиции «рукотворному аду» человеческой цивилизации или, напротив, к восхвалению технократии будущего и компьютерно-биотехнологического решения всех проблем соотношения насилия и свободы в обществе.
Невозможно определить, красива ли свобода. С моей точки зрения — именно что красива, и эта точка зрения разделялась множеством людей, внесших неоценимый вклад в формирование понятия «прекрасного» в нынешнем обществе. Однако отказать в понимании «прекрасного» писателю Достоевскому, драматургу Островскому или художнику Босху невозможно. Художественный дар, сила убеждения — слишком сильный, дополняющий логику аргумент, чтобы его игнорировать, по крайней мере в нынешней цивилизации. Лишь в отдельных случаях общество дерзало систематически противостоять этому — и почти всегда безуспешно, по крайней мере, с имперской эстетикой Лени Рифеншталь так ничего и не вышло, ее виды утреннего Нюрнберга с высоты птичьего полета остаются прекрасными все 70 лет своего существования, хотя я помню, что эти кадры снимали не невинные птицы небесные.
Противопоставить этому, по сути, нечего.
Разумеется, свобода, следствие принадлежности человека к миру живой природы, имеет своим следствием не менее прекрасные явления.
Большая часть мира, с которым мы имеем дело, создана свободным творчеством, не связанным ни с насилием, ни с государственным планированием, ни с неверно понятыми идеями равенства и братства. Это, тем не менее, слабый аргумент: пока следствием насилия (по крайней мере на этот момент) может быть то, что считается прекрасным, красота, рациональность, логичность, эффективность могут в сознании людей оправдывать свою первопричину как необходимый источник красоты. История совершается один раз, в основании множества «больших стилей» — кости, и Иосиф Бродский, едва ли не всю жизнь потративший на художественное исследование этого, остается редким исключением, примером человека, умевшего «жить в провинции у моря» и оставаться равновеликим мраморной прохладе. За полтора века до него то же самое выходило у Александра Пушкина. Не уверен, что сейчас в России есть человек, который может сказать о себе что-то подобное.
На это можно было бы и плюнуть, осторожно обходя стороной вопрос о красоте, порожденной несправедливостью, если бы эстетический выбор не был истинной основой идеологического выбора сотен миллионов людей во всем мире. Одним из самых неприятных заблуждений можно считать искреннее представление всех сторонников социалистических и тоталитарных учений людьми, делающими выбор в пользу ограничения творчества из низменных, материальных побуждений, руководствующимися исключительно заблуждениями логического свойства. И в XIX, и в XX, и в нынешнем веке значительная часть оппонентов идеи свободы делает выбор, основываясь на притягательности «больших стилей». Попробую сказать даже больше — торжество тоталитарных идей в первой половине XX века в Европе, прежде всего в Германии и СССР, было во многом обусловлено эстетической притягательностью идей строгого планирования во имя борьбы с болезнями, голодом, бедностью и лишениями, красотой имперских строек и завораживающими звуками военной флейты, задающей шаг сотням тысяч марширующих идеальных винтиков идеальной общественной машины.
Проблема противопоставления чего-либо этим махинам с самого начала преследует любого, кто хотел бы вступиться за свободу. Во многом неприятие либеральных идей в России, полагаю, связано с тем, что выбор «оппонирующей эстетики» здесь после десятилетий планового хозяйства, превратившего культурный ландшафт в бетонное поле, сложнее, чем где-либо в мире. Убедителен ли Дикий Запад перед лицом Медного Всадника? Будет ли кто-то читать речи отцов-основателей США с тем же интересом, как читают в России Толстого? Предпочтут ли здесь эстетику Чайнатауна планировке Кремля? Не стоит удивляться тому, что слова «порядок», «сильная рука», «Сталин» и «Большой театр» пишутся в одну строку. Успешные попытки Владимира Сорокина показать своим современникам, как миф творит окружающую реальность и как реальность создает мифы о величественном, оценены практически всеми, кто воспринял их с должной серьезностью. Но, увы, он требует чрезвычайно серьезного читателя — удачи совпасть в собственном творчестве с собственным же народом так, чтобы эти истины стали общими, Сорокину можно только искренне пожелать.
И невозможно не соглашаться с теми, кто считает идеи свободы чуждыми именно нашей стране.
Это и так, и не так. Большую часть своей истории Россия прожила под обаянием «больших стилей» — и европейских, и мировых, и отечественных. Тем не менее, основой этих стилей всегда было творчество, невозможное без свободы в ее не ограниченном ничем, кроме добровольно принятых самоограничений, виде. Это справедливо и для истории любой другой страны, которая, как и в случае с Россией, известна ныне живущим ее обитателям в виде, искаженном самим существованием «больших стилей». Подавляющее большинство альтернатив осталось в тени — но не под запретом, не под замком, все это не закрыто, как не закрыта возможность самостоятельного создания чего-то, что будет признано безусловно красивым, вне зависимости от того, каким путем оно появилось на свет. Территорий, бессмысленных для поиска в прошлом, просто не существует: ключевые сюжеты российской истории, от полемики иосифлян и нестяжателей через Аввакума к реформам середины XIX века и созданию обкорнанного, ущербного, но вполне реального гражданского общества 70-х годов XX века в СССР, как правило, остаются неосмысленными, не говоря уже о том, что они просто не знакомы тем, от кого мы ждем поддержки идей свободы. Что же до настоящего, оно в этом плане почти столь же безоблачно, как и любое другое историческое время в России.
Если мы верим, что идеи свободы не ущербны по отношению к эстетике прекрасного — следует жить и работать, руководствуясь своими идеями, а все остальное приложится. Другого способа, похоже, просто не существует. Идея свободы не менее сложна и красива, чем ее альтернативы, а на мой вкус — много более сложна и много более красива. Я склонен соглашаться с теми, кто считает управляемое, навязанной волей пусть даже очень умного человека или множества людей общественное устройство регрессом, преклонением перед величественными химерами, капитуляцией разума, предательством творческих способностей человека. Но бессмысленно спорить с красотой или отрицать ее — ее можно только создавать. И тогда мир, кажущийся вечным в своей красоте, будет удивлять нас своей благодарной изменчивостью.
